Утро 9 мая в Степанакерте глазами журналиста

0

Утро 9 мая в Степанакерте глазами журналиста

Какого цвета день 9 мая в Арцахе — без ШушиНаходясь в Степанакерте, забыть о войне и о Шуши, при всем старании, невозможно. Впервые с 1992 года день освобождения Шуши отмечается без Шуши.

Обычное майское утро, солнечное и немного прохладное. Мучительные мысли: сегодня 9 мая, ты в Арцахе, и ты не знаешь, как себя вести.

Иду бродить по степанакертским улицам. На одной из стен все еще висит прошлогодний плакат – огромными буквами «9 мая» и информация о каких-то мероприятиях. Прохожу через центральную площадь Степанакерта – на глаза попадается еще один старый банер, с фотографией Унотского ущелья.

О Шуши не забудешь, сколько ни старайся…

Только-только рассвело. Почти безлюдно. На скамейке в сквере, на «Пятачке», сидят двое взрослых мужчин.

-Что ты тут потеряла в такой час? — обращается ко мне один из них.

Присаживаюсь. Слышен только гомон птиц, которые словно ссорятся друг с другом.

Мужчины выглядят растерянными. Поглядывают на меня. Уйти не могу — ноги словно отяжелели.

-Я впервые в Арцахе после войны. Когда въезжали, было туманно. Это хорошо, многого не увидела, но огромные буквы Ш-У-Ш-А бросились в глаза и не выходят из головы. Ну, а сегодня особенно грустно,- говорю я, и сама не понимаю, зачем я сейчас рассказываю этим мужчинам то, о чем молчала последние несколько дней.

У одного из них, 70-летнего дяди Степы, вдруг задрожала правая нога, глаза наполняются слезами. Он отворачивается, прикуривает сигарету и больше не смотрит на меня. Второй мужчина, дядя Карен, достает из кармана старый пластиковый пакет, извлекает оттуда помятый пластиковый стакан, расправляя нехитрую посуду большим пальцем.

У скамейки стоит полулитровая бутылка из-под минералки. Дядя Карен разливает содержимое в стаканы и, молча, передает их нам.

Я беру стакан в руки почти рефлекторно – в нос бьет резкий запах домашней водки.

-За Шуши,-говорит дядя Карен.

Пьем. Я пью до дна, пью так, как будто всю жизнь только и делала, что пила домашнюю водку. Поперхнулась, закашляла. Дядя Карен смотрит на меня с сожалением.

-Вот зачем я налил бедной девочке,- бормочет он.

Я изо всех сил стараюсь улыбаться, чтобы не показать, как нестерпимо жжет в желудке и горле.

-Я не смогла приехать в прошлом году. Теперь вот Арцах увидела, но домой вернусь с тоской по Шуши. То есть, наверно, пока не видела Шуши в таком состоянии, тоже скучала, но по-другому, а сейчас это другая тоска – агрессивная, забивающая, сжимает горло,- говорю я, не переставая, невпопад.

Продолжая курить, дядя Степа иногда поглядывает на меня, но не произносит ни слова.

Карен говорит – ничего, деточка, в первый раз всегда трудно. Он тоже закуривает.

Домашняя водка на голодный желудок дала о себе знать – закружилась голова. Надо возвращаться в гостинцу, и сразу — под холодный душ.

-Извините, я пойду,- встаю.

До этого молчавший дядя Степа вскакивает с места, крепко обнимает меня и начинает рыдать. Я тоже заплакала.

Мы оба плачем, обнявшись, и плевать на все.

Дядя Карен нервно постукивает по скамейке пустым пластиковым стаканом – слух улавливает тихую ругань, разбираю только одну фразу: «вашу ж…!».

Дядя Степа, не говоря ни слова, вытирает глаза, возвращается на скамейку и зажигает еще одну сигарету. Пытаюсь попрощаться. Дядя Карен говорит: «Стёпа, он из Шуши, и сын у него погиб».

Возвращаюсь в гостиницу. По дороге вижу женщину, подметающую порог магазина.

-Доброе утро,-говорю.

-Где оно доброе? Доброго утра не осталось, да и вообще утра не осталось,-отвечает женщина и продолжает подметать.

Обругав себя в мыслях, принимаю решение: не буду ни с кем разговаривать, не буду напоминать людям об их боли.

Еще один магазин. Мужчина выносит ящики, выставляя из них ряд на тротуаре. Взгляд зацепился за ящики — он заметил, позвал – иди, возьми яблоко.

-Откуда яблоки?- спрашиваю и беру протянутое мне яблоко.

-Кто знает, я сам покупаю и продаю. У меня был свой сад в Карин Таке, все фрукты мира росли. Не собрал, подарком остались врагу. Теперь вот у других покупаю и продаю. Даже если они мой сад полностью разрушили, я все равно вернусь и построю все, так не останется,-говорит мужчина.

«Так не останется»,- повторяю его слова.